«Мир стал здоровее, но не безопаснее», — писал The Economist в 1953 году после смерти Иосифа Сталина. Один из самых кровавых тиранов в истории только что умер, а эта газета уже тревожилась о том, кто и что придет ему на смену. И она была не одинока в своих опасениях. Знакомый российский тоталитаризм почему-то казался более управляемым, чем все, что могло последовать за ним.

Перенесемся на семь десятилетий вперед — и увидим, что настроение почти не изменилось. Что бы ни делал Кремль, страх перед тем, что если ему сопротивляться, он сделает еще более безрассудный шаг, остается серьезным аргументом в пользу уступок российским требованиям.

Возьмем недавний разговор с российским олигархом Андреем Мельниченко, опубликованный на этих страницах. Олигарх признал, что Путин совершал ошибки, но утверждал, что все, что придет ему на смену, может оказаться еще хуже; что Россия, если слишком сильно на нее давить, может «погрузиться в хаос, жестокую автаркию или угрюмую, опасную зависимость», а то и «применить тактическое ядерное оружие». Вывод был совершенно ясен: позвольте России делать что ей угодно — иначе пожалеете.

Это тупиковый путь.

Многие годы после распада Советского Союза Запад делал все возможное, чтобы не унижать Россию и превратить ее в ответственного участника международной системы. В 1997 году Москву пригласили присоединиться к Семерке, она подписала Основополагающий акт Россия — НАТО и заключила Соглашение о партнерстве и сотрудничестве с Европейским союзом. После распада СССР каждая американская администрация пыталась вернуть Россию в международное сообщество: подписывала договоры, заглядывала ее лидеру глубоко в глаза или нажимала кнопки «перезагрузки». То же делали и бывшие советские государства-сателлиты, включая Польшу.

В 2009 году Путина пригласили на церемонию на Вестерплатте, небольшой полуостров в Гданьске, Польша, – 1 сентября 1939 года около 4:45 утра немецкий линкор «Шлезвиг-Гольштейн» открыл огонь по польскому гарнизону на этом полуострове. Церемония была посвящена 70-летию начала Второй мировой войны.

Моя страна ввела безвизовый режим для россиян, живущих вблизи нашей границы в Калининградской области. Главы Русской православной и Польской римско-католической церквей выступили с совместным обращением, призвав к «прощению обид, несправедливостей и всякого зла, причиненного друг другу». Меня самого польская оппозиция до сих пор поносит за то, что я сказал: могу представить себе действительно демократическую Россию, вступающую в НАТО, когда она выполнит все критерии.

Мы все пытались. И нам всем отказали.

Прошло уже четыре с половиной года с того дня, Россия разожгла самую кровавую европейскую войну с 1945 года. Россия снова пытается добиться своего, угрожая эскалацией. Совсем недавно Москва предупредила Великобританию о «последствиях» за оказание военной помощи Украине. Недавний визит в Москву директора ЦРУ Джона Рэтклиффа, как сообщалось, был попыткой предостеречь Кремль от нападения на государство — член НАТО.

И все же, несмотря на то что российский лидер не демонстрирует ни малейшей готовности к какому-либо мирному соглашению, кроме капитуляции Украины, слишком многие в Европе по-прежнему отказываются признать реальность. Одни утверждают, что под нарастающим экономическим и военным давлением Россия настолько ослабла, что Западу следует начать переговоры прежде, чем режим рухнет или, что еще хуже, распадется само государство и породит преемников Путина еще опаснее него. Другие настаивают, что нельзя загонять Россию в угол: она может пойти на новую эскалацию, в том числе ядерную. Оба аргумента ошибочны.

Опасения, что длительное давление приведет к распаду государства, преувеличены. Высокоцентрализованная российская политическая система сделала регионы экономически, административно и финансово порабощенными Москвой. Миллионы граждан зависят от трансфертов из федерального бюджета, а даже богатые ресурсами регионы не могут обойтись без транспортной и энергетической инфраструктуры, контролируемой из центра.

Россия — не Советский Союз. За пределами Северного Кавказа этнические русские составляют подавляющее большинство, а память об экономическом кризисе и политическом хаосе, сопровождавших распад СССР, продолжает сдерживать сепаратистские настроения.

Страна уже много веков остается жестко централизованной. Крупные политические перемены исторически начинались в Москве, а не в регионах. Даже в случае кризиса власти или тяжелой военной неудачи гораздо вероятнее борьба внутри правящей элиты за контроль над центром, чем распад страны.

Угрозы эскалации — исходят ли они от властей или озвучиваются якобы обеспокоенными олигархами — не реакция на новые кризисы. Это часть давно отработанного сценария.

Сегодня, как и прежде, Россия проверяет Запад силой. В советской военной доктрине эта тактика называлась «разведка боем». Ограниченные атаки использовались для выявления позиций, сильных и слабых сторон противника перед более крупным наступлением. Кремль с тех пор применяет тот же принцип. В нынешней борьбе с западными демократиями он использует беспилотники, кибератаки, диверсии, нарушение работы GPS и информационную войну. Это не случайности – это провокации, тщательно спланированные проверки готовности противника. Вопрос уже не в том, прощупывает ли Россия НАТО. Вопрос в том, понимает ли НАТО, что его прощупывают, и какой сигнал оно намерено послать, чтобы действия в «серой зоне» не переросли в полномасштабное столкновение.

Кремль исходит из простой предпосылки: не из того, что Россия сильнее, а из того, что ее демократические противники побоятся проверять ее на уязвимость. Поэтому Европе следует сопротивляться соблазну неподготовленных переговоров. Те, кто призывает возобновить политический диалог, надеются, что со временем разговоры снизят напряженность. В долгосрочной перспективе верно обратное. Диалог, начатый прежде, чем стратегические позиции России достаточно ослабнут, может укрепить внутреннюю легитимность Кремля, подтолкнуть его к дальнейшим гибридным операциям, подорвать европейскую поддержку Украины и углубить расколы внутри демократического сообщества.

Неприятная правда заключается в том, что Европа должна принять на себя больший риск в краткосрочной перспективе, чтобы избежать гораздо более серьезных опасностей в будущем. Наша цель не может состоять лишь в том, чтобы избежать эскалации. Нужно убедить Путина и его окружение, что эскалация ничего им не даст и что ради собственной защиты мы готовы пожертвовать не только деньгами. У нас есть для этого все необходимое.

Первая обязанность европейских лидеров — защищать граждан от российских угроз, а не защищать Россию от нее самой.

Россия считает нас врагами и хочет разрушить демократическую цивилизацию. Не следует спешить ее умиротворять. Когда Путин будет готов к миру, он найдет способ это сообщить.