Война уносит жизни не только на поле боя. Конечно, в первую очередь Россия убивает военных и гражданских украинцев, бравируя тем, что не жалеет и не считает своих. Но «свои» умирают не только на фронте, но и в условно мирной жизни.

Я не статистик и не владею данными. Но, прожив в России два с лишним десятилетия и обзаведясь плотными связями, я все чаще вижу в своих соцсетях сообщения о смерти известных мне людей. Болеющих быстро и страшно, умирающих внезапно, уходящих вдруг.

Мрачный жнец, вставший в зареве войны, косит всех, кто не спрятался.

«Винтовка — это праздник»

У этой песни Егора Летова, написанной в 1985 году, много вариантов исполнения. Я на память помню такой текст: «Люди сатанеют, умирают, превращаясь в пушечное мясо, концентраты и нефть. В отходы производства, мавзолеи и погоны — ширится, растет психоделическая армия». Это был закат застоя с его букетом лицемерно замалчиваемых проблем, в которые молодой сибирский панк тыкал со злостью отчаяния. Стараниями одних и попустительством других нынешняя Россия находится теперь в той же точке. Практически слово в слово.

Но есть и существенное отличие. Даже в отравленной дедовщиной советской армии не было такой безудержной самоагрессии и готовности с легкостью «обнулять» своих, как в бандформированиях, по инерции называющихся регулярными частями армии РФ. В Афганистане советские войска истребляли гражданское население, так же, как сейчас Россия расправляется с ним в Украине, — тех тогда называли «моджахедами», других теперь записали в «фашисты». Но массированная война всех против всех внутри самой армии, которая воюет с назначенным внешним врагом, — что-то новое.

И следствия этой своеобразной новизны — самые чудовищные. 

Пытки, издевательства и прочий беспредел поднял в российской армии волну суицида, которая не собирается спадать — нет предпосылок. Пятый год военные якобы воюют, ежедневно совершая военные и уголовные преступления.

Рутинный кошмар еще и лишен смысла, у него отсутствует даже видимость идеологической поддержки, которую нагнетают пропагандисты в тылу. Смерть на поле боя, по крайней мере, имеет разовую цену, если государство выполнит обязательства перед родственниками погибшего. Если же это самоубийца, компенсации не будет. Так что государство скорее заинтересовано в экономии средств, которых все меньше. Иначе бы не распространяло методички, как свести счеты с жизнью, чтобы «отстоять честь до конца».

Эта клоака пустых слов и облезлых ценностей не может вечно существовать сама по себе. Она давно дотягивается до тыловой, гражданской, лицемерно «мирной» России. Речь не только об угрозе бытовой безопасности, исходящей от больных на всю голову «ветеранов СВО». Не только о вегетарианском ухудшении «качества жизни», которое скоро превратится в историческое понятие. И не только о снижении доступа к медицине в связи с приоритетами военного времени.

Депрессия от безысходности, отсутствие будущего, сознание несбыточности надежд — то, что убивает в первую очередь людей живых и восприимчивых, отличающихся развитым эмоциональным интеллектом. Тех, кто до самого сползания России в пропасть большой войны пытался делать что-то полезное. И нередко делал.

Пляска русской смерти

В марте 2022 года в связи с Прощенным воскресеньем человек, занимающий техническую должность патриарха (=гендиректора) конторы под кодовым названием РПЦ, произнес так называемую «проповедь». В ней он, в частности, заявил, что Россия вступила в борьбу, «имеющую метафизическое значение». Так как дело было в самом начале агрессивной фазы войны в Украине, гендиректор Гундяев по инерции нес что-то о мире и необходимости прекратить кровопролитие. В дальнейшем этот вялый пацифизм был изжит, но идея метафизического смысла, якобы присущего этой войне, осталась.

Вот только это не та метафизика, что исследует вопросы мира и бытия в этом мире. Эта война отрицает саму их возможность. Потому что она впервые, кажется, со времен бесконечных и опустошительных войн позднего Средневековья не имеет смысла вне чистого влечения к смерти.

Раньше темный русский Танатос вылезал лишь от случая к случаю. То в романтическом бреду лермонтовского «Бородино», затверженного еще в советской школе, где «умереть мы обещали и клятву верности сдержали». То во взвинченном стихотворении памяти Добролюбова, где Некрасов то ли восхищался, то ли тревожился, что тот более всего учил умирать. То в виде «бесов» и «подпольного человека» у Достоевского и его гротескной версии у Сологуба.

Но эти сгустки смрада раньше не смыкались в сплошную мглу.

Кстати, концепция «влечения к смерти» появилась у Фрейда под прямым влиянием подданной Российской империи Сабины Шпильрейн, которая первой написала о воле к разрушению. Эта идея разделялась далеко не всеми последователями психоанализа, но была с энтузиазмом принята ранней советской психологией в лице Льва Выготского и Александра Лурия. Советская идеология адаптировала и щедро распространила это учение. Здесь нет нужды расписывать культ героической смерти за родину, царивший в СССР. Можно без преувеличения сказать, что она пронизывает всю его мифологию. И только «светлое будущее», буквально всходящее из костей тех, кто отдал за него жизнь, придавало смерти смысл, а жизни — цель.

Россия в ее нынешнем состоянии лишилась этих категорий, превратившись в черную дыру самодостаточной смерти. Нападая на Украину исключительно ради сохранения собственной власти, подельник патриарха, известный также как «президент» и «главнокомандующий», так и не сумел придумать ничего убедительного. Оставалось сделать привлекательной саму смерть. И благодаря ужасным условиям жизни во многих регионах РФ, привычному отсутствию перспектив, моральному разложению и господству взаимного равнодушия — этот ход удался. Ранее разрозненные признаки нигилистической картины мира сложились в пазл, с которого задорно ухмыльнулся череп с косой.

Россия преподносит миру очередной негативный урок, на сей раз, видимо, перед своим исчезновением в прежнем качестве. Насилие, направленное вовне, направляется внутрь в превосходной степени. И это уже настоящий геноцид и война на истощение против собственной страны. Немногие из тех, кто продолжает сидеть в заложниках, способны вывести груз отвращения и стыда, сохранив ресурсы для покаяния и самоуважения.

И неизвестно, сколько еще придется заплатить, прежде чем начать строить эту жизнь заново, когда появится шанс.